Лошадей двадцать тысяч
Лошадей двадцать тысяч в машины зажаты - И хрипят табуны, стервенея, внизу. На глазах от натуги худеют канаты, Из себя на причал выжимая слезу. И команды короткие, злые Быстрый ветер уносит во тьму: "Кранцы за борт!", "Отдать носовые!" И — "Буксир, подработать корму!" Капитан, чуть улыбаясь, - Молвил только "Молодцы", - Тем, кто с сушей расставаясь, Не хотел рубить концы. Переход — двадцать дней, — рассыхаются шлюпки, Нынче утром последний отстал альбатрос… Хоть бы — шторм! Или лучше — чтоб в радиорубке Обалдевший радист принял чей-нибудь SOS. Так и есть: трое — месяц в корыте, Яхту вдребезги кит размотал… Так за что вы нас благодарите - Вам спасибо за этот аврал! Только снова назад обращаются взоры - Цепко держит земля, все и так и не так: Почему слишком долго не сходятся створы, Почему слишком часто мигает маяк?! Капитан, чуть улыбаясь, Молвил тихо: "Молодцы!" Тем, кто с жизнью расставаясь, Не хотел рубить концы. И опять будут Фиджи, и порт Кюрасао, И еще черта в ступе и бог знает что, И красивейший в мире фиорд Мильфорсаун - Все, куда я ногой не ступал, но зато - Пришвартуетесь вы на Таити И прокрутите запись мою, - Через самый большой усилитель Я про вас на Таити спою. Скажет мастер, улыбаясь, Мне и песне: "Молодцы!" Так, на суше оставаясь, Я везде креплю концы. И опять продвигается, словно на ринге, По воде осторожная тень корабля. В напряженье матросы, ослаблены шпринги… Руль полборта налево — и в прошлом земля!
— 1971
Тот, который не стрелял
Я вам мозги не пудрю — уже не тот завод: В меня стрелял поутру из ружей целый взвод. За что мне эта злая, нелепая стезя — Не то чтобы не знаю, — рассказывать нельзя. Мой командир меня почти что спас, Но кто-то на расстреле настоял — И взвод отлично выполнил приказ. Но был один, который не стрелял. Судьба моя лихая давно наперекос. Однажды "языка" я добыл, да не донёс, И особист Суэтин — неутомимый наш! — Ещё тогда приметил и взял на карандаш. Он выволок на свет и приволок Подколотый, подшитый матерьял — Никто поделать ничего не смог… Нет! Смог один, который не стрелял. Рука упала в пропасть с дурацким звуком: «Пли!» — И залп мне выдал пропуск в ту сторону земли. Но… слышу: «Жив, зараза! Тащите в медсанбат — Расстреливать два раза уставы не велят!» А врач потом всё цокал языком И, удивляясь, пули удалял. А я в бреду беседовал тайком С тем пареньком, который не стрелял. Я раны, как собака, лизал, а не лечил. В госпиталях, однако, в большом почёте был — Ходил, в меня влюблённый, весь слабый женский пол: «Эй, ты! Недострелённый! Давай-ка на укол!» Наш батальон геройствовал в Крыму, И я туда глюкозу посылал, Чтоб было слаще воевать ему. Кому? Тому, который не стрелял. Я пил чаёк из блюдца, со спиртиком бывал. Мне не пришлось загнуться, и я довоевал. В свой полк определили. «Воюй! — сказал комбат. — А что недострелили — так я не виноват». Я очень рад был, но, присев у пня, Я выл белугой и судьбину клял: Немецкий снайпер дострелил меня, Убив того, который не стрелял.
— 1973
Одна научная загадка, или Почему аборигены съели Кука
Не хватайтесь за чужие талии, Вырвавшись из рук своих подруг! Вспомните, как к берегам Австралии Подплывал покойный ныне Кук, Как, в кружок усевшись под азалии, Поедом — с восхода до зари — Ели в этой солнечной Австралии Друга дружку злые дикари. Но почему аборигены съели Кука? За что — неясно, молчит наука. Мне представляется совсем простая штука: Хотели кушать — и съели Кука! Есть вариант, что ихний вождь — большая бука — Сказал, что очень вкусный кок на судне Кука… Ошибка вышла — вот о чём молчит наука: Хотели — кока, а съели — Кука! И вовсе не было подвоха или трюка — Вошли без стука, почти без звука, Пустили в действие дубинку из бамбука: Тюк! прямо в темя — и нету Кука! Но есть, однако же, ещё предположенье, Что Кука съели из большого уваженья, Что всех науськивал колдун — хитрец и злюка: «Ату, ребята, хватайте Кука! Кто уплетёт его без соли и без лука, Тот сильным, смелым, добрым будет — вроде Кука!» Комуй-то под руку попался каменюка, Метнул, гадюка, — и нету Кука! А дикари теперь заламывают руки, Ломают копия, ломают луки, Сожгли и бросили дубинки из бамбука — Переживают, что съели Кука!
— 1976
Зарисовка о Ленинграде
В Ленинграде-городе у Пяти углов Получил по морде Саня Соколов. Пел немузыкально, скандалил — Ну и, значит, правильно, что дали.В Ленинграде-городе — тишь и благодать! Где шпана и воры где? Просто не видать! Не сравнить с Афинами — прохладно. Правда шведы с финнами… Ну ладно! В Ленинграде-городе — как везде, такси, Но не остановите — даже не проси! Если сильно водку пьёшь, по пьянке Не захочешь — а дойдёшь к стоянке!
— 1967
Письмо из Парижа
Ах, милый Ваня! Я гуляю по Парижу — И то, что слышу, и то, что вижу, Пишу в блокнотик впечатлениям вдогонку: Когда состарюсь — издам книжонку Про то, что, Ваня, Ваня, Ваня, Ваня, мы с тобой в Париже Нужны — как в бане пассатижи. Все эмигранты тут второго поколенья — От них сплошные недоразуменья: Они всё путают — и имя, и названья, — И ты бы, Ваня, у них был — «Ванья». А в общем, Ваня, Ваня, Ваня, Ваня, мы с тобой в Париже Нужны — как в русской бане лыжи! Я сам завёл с француженкою шашни, Мои друзья теперь — и Пьер, и Жан. И вот плевал я уже, Ваня, с Эйфелевой башни На головы беспечных парижан! Проникновенье наше по планете Особенно заметно вдалеке: В общественном парижском туалете Есть надписи на русском языке!
— 1975
Письмо в редакцию телепередачи «Очевидное-Невероятное» из сумасшедшего дома
Дорогая передача! Во субботу, чуть не плача, Вся Канатчикова дача К телевизору рвалась. Вместо чтоб поесть, помыться, Там это, уколоться и забыться, Вся безумная больница У экранов собралась. Говорил, ломая руки, Краснобай и баламут Про бессилие науки Перед тайною Бермуд. Все мозги разбил на части, Все извилины заплёл — И канатчиковы власти Колют нам второй укол. Уважаемый редактор! Может, лучше — про реактор? Там, про любимый лунный трактор? Ведь нельзя же! — год подряд То тарелками пугают — Дескать, подлые, летают, То у вас собаки лают, То руины говорят! Мы кое в чём поднаторели: Мы тарелки бьём весь год — Мы на них уже собаку съели, Если повар нам не врёт. А медикаментов груды Мы — в унитаз, кто не дурак. Это жизнь! И вдруг — Бермуды! Вот те раз! Нельзя же так! Мы не сделали скандала — Нам вождя недоставало: Настоящих буйных мало — Вот и нету вожаков. Но на происки и бредни Сети есть у нас и бредни — И не испортят нам обедни Злые происки врагов! Это их худые черти Мутят воду во пруду, Это всё придумал Черчилль В восемнадцатом году! Мы про взрывы, про пожары Сочинили ноту ТАСС… Но примчались санитары И зафиксировали нас. Тех, кто был особо боек, Прикрутили к спинкам коек — Бился в пене параноик, Как ведьмак на шабаше: «Развяжите полотенцы, Иноверы, изуверцы, — Нам бермуторно на сердце И бермудно на душе!» Сорок душ посменно воют, Раскалились добела — Во как сильно беспокоят Треугольные дела! Все почти с ума свихнулись — Даже кто безумен был, И тогда главврач Маргулис Телевизор запретил. Вон он, змей, в окне маячит — За спиною штепсель прячет, Подал знак кому-то — значит Фельдшер вырвет провода. И что ж, нам осталось уколоться, И упасть на дно колодца, И там пропасть, на дне колодца, Как в Бермудах, навсегда. Ну, а завтра спросят дети, Навещая нас с утра: «Папы, что сказали эти Кандидаты в доктора?» Мы откроем нашим чадам Правду — им не всё равно, Мы скажем: «Удивительное рядом, Но оно запрещено!» Вон дантист-надомник Рудик — У его приёмник «грюндиг», Он его ночами крутит — Ловит, контра, ФРГ. Он там был купцом по шмуткам И подвинулся рассудком — И к нам попал в волненье жутком И с номерочком на ноге. Он прибежал, взволнован крайне, И сообщеньем нас потряс, Будто наш научный лайнер В треугольнике погряз: Сгинул, топливо истратив, Прям распался на куски, И двух безумных наших братьев Подобрали рыбаки. Те, кто выжил в катаклизме, Пребывают в пессимизме, Их вчера в стеклянной призме К нам в больницу привезли, И один из них, механик, Рассказал, сбежав от нянек, Что Бермудский многогранник — Незакрытый пуп Земли. «Что там было? Как ты спасся?» — Каждый лез и приставал, Но механик только трясся И чинарики стрелял. Он то плакал, то смеялся, То щетинился как ёж — Он над нами издевался… Ну сумасшедший — что возьмёшь! Взвился бывший алкоголик — Матерщинник и крамольник: «Надо выпить треугольник! На троих его! Даёшь!» Разошёлся — так и сыпет: «Треугольник будет выпит! Будь он параллелепипед, Будь он круг, едрена вошь!» Больно бьют по нашим душам «Голоса» за тыщи миль. Мы зря Америку не глушим, Ой, зря не давим Израиль: Всей своей враждебной сутью Подрывают и вредят — Кормят, поят нас бермутью Про таинственный квадрат! Лектора из передачи (Те, кто так или иначе Говорят про неудачи И нервируют народ), Нас берите, обречённых, — Треугольник вас, учёных, Превратит в умалишённых, Ну, а нас — наоборот. Пусть безумная идея — Вы не рубайте сгоряча. Вызывайте нас скорее Через гада главврача! С уваженьем… Дата. Подпись. Отвечайте нам, а то, Если вы не отзовётесь, Мы напишем… в «Спортлото»!
— 1977
Баллада о любви
Когда вода всемирного потопа Вернулась вновь в границы берегов, Из пены уходящего потока На берег тихо выбралась любовь И растворилась в воздухе до срока, А срока было сорок сороков. И чудаки — еще такие есть — Вдыхают полной грудью эту смесь. И ни наград не ждут, ни наказанья, И, думая, что дышат просто так, Они внезапно попадают в такт Такого же неровного дыханья… Только чувству, словно кораблю, Долго оставаться на плаву, Прежде чем узнать, что «я люблю», - То же, что дышу, или живу! И вдоволь будет странствий и скитаний, Страна Любви — великая страна! И с рыцарей своих для испытаний Все строже станет спрашивать она. Потребует разлук и расстояний, Лишит покоя, отдыха и сна… Но вспять безумцев не поворотить, Они уже согласны заплатить. Любой ценой — и жизнью бы рискнули, Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить Волшебную невидимую нить, Которую меж ними протянули… Свежий ветер избранных пьянил, С ног сбивал, из мертвых воскрешал, Потому что, если не любил, Значит, и не жил, и не дышал! Но многих захлебнувшихся любовью, Не докричишься, сколько не зови… Им счет ведут молва и пустословье, Но этот счет замешан на крови. А мы поставим свечи в изголовье Погибшим от невиданной любви… Их голосам дано сливаться в такт, И душам их дано бродить в цветах. И вечностью дышать в одно дыханье, И встретиться со вздохом на устах На хрупких переправах и мостах, На узких перекрестках мирозданья… Я поля влюбленным постелю, Пусть поют во сне и наяву! Я дышу — и значит, я люблю! Я люблю — и, значит, я живу!
— 1975
Серенада Соловья-разбойника
Выходи! Я тебе посвищу серенаду! Кто тебе серенаду ещё посвистит? Сутки кряду могу — до упаду, — Если муза меня посетит. Я пока ещё только шутю и шалю — Я пока на себя не похож: Я обиду терплю, но когда я вспылю — Я дворец подпилю, подпалю, развалю, Если ты на балкон не придёшь! Ты отвечай мне прямо-откровенно — Разбойничую душу не трави!.. О, выйди, выйди, выйди, выйди, Аграфена, Послушать серенаду о любви! Эге-гей, трали-вали! Кабы красна девица жила бы во подвале — Я б тогда на корточки Приседал у форточки, Мы бы до утра проворковали! В лесных кладовых моих — уйма товара: Два уютных дупла, три пенёчка гнилых… Чем же я тебе, Груня, не пара, Чем я, Феня, тебе не жених?! Так тебя я люблю, что ночами не сплю, Сохну с горя у всех на виду. Вон и голос сорвал — и хриплю, и сиплю. Ох, я дров нарублю — я себя погублю, — Но тебя украду, уведу! Я женихов твоих — через колено! Я папе твоему попорчу кровь! О, выйди, выйди, выйди, выйди, Аграфена, О, не губи разбойничью любовь! Эге-гей, трали-вали! Кабы красна девица жила да во подвале — Я б тогда на корточки Приседал у форточки, Мы бы до утра проворковали! Так давай, Аграфенушка, свадьбу назначим. Я нечистая сила, но с чистой душой! Я к чертям, извините, собачьим Брошу свой соловьиный разбой! Я и трелью зальюсь, и подарок куплю, Всех дружков приведу на поклон, Я тебя пропою, я тебя прокормлю, Нам ребята на свадьбу дадут по рублю, Только — ты выходи на балкон! Во темечке моём да во височке — Одна мечта: что выйдет красота, Привстану я на цыпочки-мысочки И поцелую в сахарны уста! Эге-гей, трали-вали! Кабы красна девица жила да во подвале — Я б тогда на корточки Приседал у форточки, Мы бы до утра проворковали!
— 1974
Куплеты нечисти
«Я Баба-Яга — Вот и вся недолга, Я езжу в немазаной ступе. Я к русскому духу не очень строга: Люблю его… сваренным в супе.Ох, мне надоело по лесу гонять, Зелье я переварила… Нет, чтой-то стала совсем изменять Наша нечистая сила!» —«Добрый день! Добрый тень! Я, дак, Оборотень! Неловко вчерась обернулся: Хотел превратиться в дырявый плетень, Да вот посерёдке запнулся.И кто я теперь — самому не понять, Эк меня, братцы, скривило!.. Нет, чтой-то стала совсем изменять Наша нечистая сила!» —«А я старый больной Озорной Водяной, Но мне надоела квартира: Сижу под корягой, простуженный, злой, Ведь в омуте — мокро и сыро.Вижу намедни — утопленник. Хвать! А он меня — пяткой по рылу!.. Нет, перестали совсем уважать Нашу нечистую силу!» —«Такие дела: Лешачиха со зла, Лишив меня лешевелюры, Вчера из дупла на мороз прогнала — У ей с Водяным шуры-муры.Со свету стали совсем изживать — Ну прост-таки гонят в могилу… Нет, перестали совсем уважать Нашу нечистую силу!» —«Русалке легко: Я хвостом-плавником Коснусь холодком под сердечко… Но вот с современным утопленником Теперь то и дело осечка! Как-то утопленник стал возражать — Ох, наглоталась я илу! Ах, перестали совсем уважать Нашу нечистую силу!» —«А я Домовой, Я домашний, я свой, А в дом не могу появиться — С утра и до ночи стоит дома вой: Недавно вселилась певица! Я ей — добром, а она — оскорблять: Мол, Домового — на мыло! Видно, нам стала всем изменять Наша нечистая сила!»
— 1974
Про речку Вачу и попутчицу Валю
Под собою ног не чую - И качается земля… Третий месяц я бичую, Так как списан подчистую С китобоя-корабля. Ну а так как я бичую, Беспартийный, не еврей,- Я на лестницах ночую, Где тепло от батарей. Это жизнь! Живи и грейся - Хрен вам, пуля и петля! Пью, бывает, хоть залейся: Кореша приходят с рейса - И гуляют "от рубля"! Рупь - не деньги, рупь - бумажка, Экономить - тяжкий грех. Ах, душа моя тельняшка - В сорок полос, семь прорех! Но послал господь удачу - Заработал свечку он! - Увидав, как горько плачу, Он сказал: "Валяй на Вачу! Торопись, пока сезон!" Что такое эта Вача - Разузнал я у бича,- Он на Вачу ехал плача - Возвращался хохоча. Вача - это речка с мелью Во глубине сибирских руд, Вача - это дом с постелью, Там стараются артелью,- Много золота берут! Как вербованный ишачу - Не ханыжу, не "торчу"… Взял билет,- лечу на Вачу, Прилечу - похохочу! Нету золота богаче - Люди знают, им видней! В общем, так или иначе, Заработал я на Ваче Сто семнадцать трудодней. Подсчитали, отобрали,- За еду, туда-сюда,- Но четыре тыщи дали Под расчет - вот это да! Рассовал я их в карманы, Где и рупь не ночевал, И уехал в жарки страны, Где кафе и рестораны - Позабыть, как бичевал. Выпью - там такая чача! - За советчика бича: Я на Вачу ехал плача - Возвращаюсь хохоча! …Проводник в преддверье пьянки Извертелся на пупе, То же и официантки, А на первом полустанке Села женщина в купе. Может, вам она - как кляча, Мне - так просто в самый раз! Я на Вачу ехал плача - Возвращаюсь веселясь! То да се, да трали-вали,- Как узнала про рубли… Слово по слову, у Вали Сотни по столу шныряли - С Валей вместе и сошли. С нею вышла незадача,- Я и это залечу! Я на Вачу ехал плача, Возвращаюсь - хохочу!.. Суток шесть - как просквозило,- Море - вот оно - стоит. У меня что было - сплыло,- Проводник воротит рыло И за водкой не бежит. Рупь последний в Сочи трачу - Телеграмму накатал: Шлите денег - отбатрачу, Я их все прохохотал. Где вы, где вы, рассыпные,- Хоть ругайся, хоть кричи! Снова ваш я, дорогие,- Магаданские, родные, Незабвенные бичи! Мимо носа носат чачу, Мимо рота - алычу… Я на Вачу еду, плачу, Над собою хохочу!
— 1977
Райские яблоки
Я когда-то умру — мы когда-то всегда умираем. Как бы так угадать, чтоб не сам — чтобы в спину ножом: Убиенных щадят, отпевают и балуют раем… Не скажу про живых, а покойников мы бережём. В грязь ударю лицом, завалюсь покрасивее набок — И ударит душа на ворованных клячах в галоп! В дивных райских садах наберу бледно-розовых яблок… Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб. Прискакали. Гляжу — пред очами не райское что-то: Неродящий пустырь и сплошное ничто — беспредел. И среди ничего возвышались литые ворота, И огромный этап у ворот на ворота глядел. Как ржанёт коренной! Я смирил его ласковым словом, Да репьи из мочал еле выдрал, и гриву заплёл. Седовласый старик что-то долго возился с засовом — И кряхтел и ворчал, и не смог отворить — и ушёл. И огромный этап не издал ни единого стона, Лишь на корточки вдруг с онемевших колен пересел. Здесь малина, братва, — оглушило малиновым звоном! Всё вернулось на круг, и распятый над кругом висел. И апостол-старик — он над стражей кричал-комиссарил — Он позвал кой-кого, и затеяли вновь отворять… Кто-то палкой с винтом, поднатужась, об рельсу ударил — И как ринулись все в распрекрасную ту благодать! Я узнал старика по слезам на щеках его дряблых: Это Пётр-старик — он апостол, а я остолоп. Вот и кущи-сады, в коих прорва мороженых яблок… Но сады сторожат и стреляют без промаха в лоб. Всем нам блага подай, да и много ли требовал я благ?! Мне — чтоб были друзья, да жена — чтобы пала на гроб, Ну, а я уж для них наворую бессемечных яблок… Жаль, сады сторожат и стреляют без промаха в лоб. В онемевших руках свечи плавились, как в канделябрах, А тем временем я снова поднял лошадок в галоп. Я набрал, я натряс этих самых бессемечных яблок — И за это меня застрелили без промаха в лоб. И погнал я коней прочь от мест этих гиблых и зяблых, Кони — головы вверх, но и я закусил удила. Вдоль обрыва с кнутом по-над пропастью пазуху яблок Я тебе привезу — ты меня и из рая ждала!
— 1977
Пожары
Пожары над страной всё выше, жарче, веселей, Их отблески плясали в два притопа, три прихлопа, Но вот Судьба и Время пересели на коней, А там — в галоп, под пули в лоб, — И мир ударило в озноб От этого галопа.Шальные пули злы, слепы и бестолковы, А мы летели вскачь — они за нами влёт, Расковывались кони — и горячие подковы Летели в пыль на счастье тем, кто их потом найдёт.Увёртливы поводья, словно угри, И спутаны и волосы, и мысли на бегу, А ветер дул — и расплетал нам кудри, И распрямлял извилины в мозгу.Ни бегство от огня, ни страх погони — ни при чём, А — Время подскакало, и Фортуна улыбалась, И сабли седоков скрестились с солнечным лучом; Седок — поэт, а конь — Пегас, Пожар померк, потом погас, А скачка разгоралась.Ещё не видел свет подобного аллюра — Копыта били дробь, трезвонила капель. Помешанная на крови слепая пуля-дура Прозрела, поумнела вдруг — и чаще била в цель.И кто кого — азартней перепляса, И кто скорее — в этой скачке опоздавших нет, А ветер дул, с костей сдувая мясо И радуя прохладою скелет.Удача впереди и исцеление больным. Впервые скачет Время напрямую — не по кругу. Обещанное завтра будет горьким и хмельным… Легко скакать — врага видать, И друга тоже… Благодать! Судьба летит по лугу! Доверчивую Смерть вкруг пальца обернули — Замешкалась она, забыв махнуть косой, — Уже не догоняли нас и отставали пули… Удастся ли умыться нам не кровью, а росой?! Пел ветер всё печальнее и глуше, Навылет Время ранено, досталось и Судьбе. Ветра и кони и тела, и души Убитых выносили на себе.
— 1977